...немного больше, чем можно прочитать по губам....

Две недели осталось до моего отъезда в страну с высокой концентрацией людей с целофановыми улыбками. В стране планируется работать целый год, плакать от влажной жары летом, мерзнуть зимой (не климат мне там), вести бюргерский образ жизни и в оставшееся от этих томных занятий время неистово ездить по Европе, дабы показать себя (что, по секрету говоря, и является главной целью поездки) и посмотреть людей, если вдруг чего хорошего вздумают показывать.
Две недели бренного существования должен вынести мой мозг, который почти целый месяц в думах о хорошем покоится в моей овальной голове без какого-то определенного занятия или, на худой конец, хотя бы хиленького мыслительного процесса.

Чем заняться-то?
На улице перманентный дождь, и это исключает длитерильные пешие походы куда-либо. А дома неприятно скучается - заняться-то нечем! - на то нашлось множество причин:
все известные мне иностранные языки выучены (а у четырех из них я даже знаю алфавит),
написано собрание сочинений из 17 томов (по полторы страницы текста в каждом),
в саду разбиты плантации орхидей (но в зарослях травы их, к сожалению, не видно),
а на плите стынет ужин, неземному вкусу которого позавидовали бы лучшие итальянские повара (без комментариев).
Кроме того, в доме идеальный порядок (все барахло сдвинуто в угол и накрыто тряпкой), а я, кружась по кафельному полу в тапочках как у балерины, приседаю в реверансе и радушно приглашаю каждого, кто мне попадается на глаза, к столу (хотя в последнее время попадается только папа, жалующийся на то, что мое кулинарное присутствие обеспечивает ему живот как у Карлсона).

Чеееем заняться в оставшиеся две недели?
Вот ведь вопрос, а.

P.S. (лично ориентированный пэ.эс.): Дииииим, ну вот я опять наставила скобочек в тексте :( Каак мне избавиться от этой дурной привычки, мой дорогой стилист-текстоправ?? Скажи скажи скажи.

такие каблуки, что при ходьбе коленки показывает тонкими иголочками.
розовая шелкая рубашка, темно-серая юбка и волосы восоко и в тугой густой хвост.
разговариваю с четко выверенным темпом, не сбиваясь, не переходя на сленг, выдерживая интонации.
на ногтях - любимый френч, два колечка.

нижнее белье с зелеными лягушечками, но этого никто не увидит, ибо я на работе строю из себя мегасерьезную даму:) в кармане 50 евро, которые я ни за что никогда не потрачу, потому что талисман :)
на щиколотке тонкая цепочка, но, вглядываясь в мой рисованный "рабочий" образ, на нее никто из коллег не обращает внимания, и хорошо :)
на лопатке озорная татуировка хной, сделана еще в Германии и что-то еще не сходит. такая же красивая как настоящая.

я стучу каблуками по коридорам, выверенно чеканя шаги. Улыбаюсь когда нужно, хмурюсь, когда все вокруг серьезны. Прежде чем открыть рот, делаю паузу в три длинных секунды. Слежу за мимикой и жестами.


А хочется в зеленых шортах на берегу. И чтобы мороженное, солнечно, а потом пошел дождь. Смеяться так, чтобы оглядывались прохожие, а кто-то даже покрутил пальцем у виска. А ночью пойти на набережную кататься на скейте. Сделать умопомрачительный ремонт, нарисовав на стене двух красных жирафов. Рассмеяться в ответ на критику. Заснуть не дома в нелепой позе с чашкой чая в руке или ходить по мосту до рассвета туда-сюда.

Сегодня последний рабочий день. И еще есть время, чтобы снять туфли, которые так жмут.... )))

Предвкушение и ожидание чуда - порой слаще самого чуда.
Игра, намек, касание - интереснее и волнительнее бурного секса.
Волны желания, усиливающиеся от каждого изведанного миллиметра чужого тела.
Головокружение от запахов.
Явное снижение соображательной способности от нанизанных на нить приятного голоса бусин слов.
Знакомство рук. Переплетение пальцев.
Тяжелое дыхание.
Взгляды...
И по прошествии времени вспоминается почему-то именно такое. Не трехчасовые марафоны. Не длина члена. Не позы и не белье. Даже не особенности фигуры. Не цвет глаз.
А вот это самое - касание, намек, игра.
Взгляд и переплетение пальцев.
А кому-то самым эротически впечатляющим местом кажется женская баня.
А кто-то выкладывает свои фотки с пляжа с тупым выражением лица в раздел "эротика".
А кто-то верит, что женщина, увидев его член, остолбенеет и будет сию же секунду покорена навеки.
А кому-то главное - развить тему ебли.
А кто-то мыслит категориями "дать/не дать".
А кто-то всерьез принимает понятие "супружеский долг".
А кто-то видит женщин как гибрид сисек и углубления для парковки. А мужчин как гибрид кошелька и члена.

Хорошо, что я дефектная.
И у меня это есть: предвкушение, головокружение, взгляды, знакомство рук...

я теперь только тот ветер могу отчетливо вспомнить. Влажный пыльный ветер, какой бывает только на рассвете. Как он дул в лицо, когда я распахивала окно, как дрожали ресницы и как сбивалось дыхание. Остальное как-то размыто и, в общем-то, уже не нужно. Прошло столько времени, что мне, как взрослой умной девочке, уже не остается сказать ничего, кроме "спасибо".
Спасибо.
Тем не менее, в пастельных тонах, в размытых импрессионистских штрихах я помню те моменты, что когда-то нас связывали.
Его длинные шарфы, мои "не сплю по ночам, потому что как же он, бедняга, без шарфа...", его "побежали за тем автобусом", моё "за зиму я ломаю пятый каблук, ну да не важно", его "у тебя серые глаза", мое - возмущенное "что за чёрт, у меня голубые глаза!!".... и так два года.
Хотя, кто скажет "два", тому я собственноручно поставлю классический щелбан расписной деревянной ложкой, которая лежит на кухне, повергнув его, таким образом, в нокдаун. Это два года, посвященных всевозможным видам транспорта нашего города, и, пожалуй, пара месяцев, посвященных мне. И не то, чтобы я эгоистка или требую много. Мне /тогда/ хватало только пары улыбок. И я дышала дальше.
Все тривиальные истории начинаются классически, и, соответственно, весьма банально. После нашего весьма случайного знакомства мы семь часов гуляли по летнему городу, и я не признавалась в том, что в кровь стерла ноги новыми босоножками, пока ноги не признались в этом сами. Они замотали большими пальцами и отказались идти дальше. Тогда я виновато засмеялась, расстегнула босоножки, и понесла их, кокетливо выставив мизинец в сторону. С босоножками в руках мы ходили по пыльному Нску еще несколько долгих часов, выпили, пожалуй, все кофе в маленькой кофейне напротив дома, где я жила, и пили бы, наверное, его всю ночь, работай кафе круглосуточно... Был дождь, и я, вбивая пятки в асфальт, побежала по лужам домой. Смешная девочка в шелковом темно-синем платье и темных очках. С рооовной такой челкой, без которой, пожалуй, я была бы в те годы, немножко не я. Я и не знала, что челку я после нашего расставания нервно обрежу над раковиной в ванной, а платье брошу в мусорный бак, отправляясь с утра на работу. Так вернее. И почти не больно. Но это потом. А пока - я смывала тушь, сидя краю ванной и довольно улыбалась, глядя на ноги с окровавленными мозолями и стоптанными подошвами. А через два дня села на диван и стала ждать звонка.
Через год мы встретились.
Еще через год - расстались.
Проще, наверное, не придумаешь. Мыльная девичья история о хромом неудавшемся романе. Девочка плакала, болела, ела таблетки, спаладнемнеспала ночью, полгода не видела друзей, выбросила в мусоропровод ящик с его дисками, собрала в конверт и отправила ему же почтой его фотографии. Ходила ночью по улицам, ревела в автобусах, плакала на экзаменах, боялась потерять сознание на улице от того, что ничего не ела больше недели. Похудела не семь килограм-поправилась на двенадцать, начала курить-бросила курить, отнесла в службу социальной взаимопомощи все содержимое своего шкафа, заклинала парикмахеров изменить ее внешность и ненароком расплакалась в примерочной одного из магазинов одежды, прислонившись к светящемуся зеркалу. От пустоты и беспомощности.
Ездила по городу по ночам, пока не кончится бензин, пила антидепрессанты, которые, черт возьми, помогают только мертвым.
Мальчик тем временем вернулся к бывшей девушке, жил долго и счастливо, фотографировал автобусы и ел любимое печенье. Душился неизменным Кензо и был по-своему брутален.



Мы случайно встретились в метро пару недель назад. Он сказал на бегу "позвони сегодня", не прерывая своего разговора с кем-то по телефону, обсуждая какой-то зеленый МАЗ, который, по его словам, "не фонтан". А я звонко рассмеялась в ответ и побежала вниз по лестнице в мраморную гудящую пещеру с рельсами-поездами где-то в глубине. Потому что мне легко и хорошо. И никаких стоптаных ног и кровавых мозолей.

Конечно я не позвоню.
Конечно.

песни на смешном украинском,
солнечные брызги в окно,
шпилькой в автобусе на ногу - больно!,
масштабные по своей глупости тексты на немецком,
пальцыпальцы замерзают,
глупо смеяться над тем, чего нет, глупо жалеть о том, чего не будет,
в розовые розы больше не верю,

хочется дождя, и чтобы асфальт и босиком.

вот и все на сегодняшний день.

Свершилось чудо, я решила выложить немножко своих фотографий. )))
Естественно, о хорошем качестве и речи быть не может, о хорошем сюжете - тем более. )) Но я же обещала, да.

( Тут фотки меня, ужасненькой девашки )

вам знакомо ощущение,когда,проснувшись утром,вы вдруг понимаете,что не двигались во время сна вообще? проснулась я сегодня,хотела руку поднять,чтобы включить свет,а нет! не поднимается.занемела и опухла,так как,как мне показалось,я спала на ней всю ночь.как рухнула вечером,так и не шевелилась. мне аж поплохело от этой мысли :) кроме руки есть ещё пара весьма забавных моментов,но о них позже,когда доберусь до компутера. в любом случае,если у меня в наушниках с семи утра играет guаno аpеs,в моём мире явно что-то сломалось.

Опубликовано с мобильного портала m.lj.ru

я тут с удивлением узнала, что это действительно правда. Что нам действительно нужно прочитать 81 книгу на немецком языке до 21 мая. Это, конечно, потрясает мое воображение, учитывая, что из дома я выхожу в половине седьмого, а возвращаюсь около десяти, при этом сил остается только на то, чтобы абсолютно меланхолично поесть, очень грустно сходить в душ, и, упасть в кровать. Те кто видел меня, знают, что мозг у меня вполне себе среднестатистических размеров и из ушей не выпирает. Таким образом, книги на немецком читать в транспорте я не могу, да и чаще всего я сама езжу за рулем, что вообще исключает возможность читать что-то в дороге. Выходной у меня один-единственный, и как-то не радует совершенно перспектива проводить его с книгами Фридриха Шиллера, Германа Гессе, Дитера Нолля и Гюнтера Грасса. Но, по всей видимости, придется.
Сегодня как-то определенно решила, что с удовольствием отдалась бы кому-нибудь желающему пофотографировать меня :) к сожалению, все знакомые умельцы по уши в работе, поэтому желание, видимо, придется отложить до лучших времен.
А оооочень надо (даже не просто хочется, а прямо НАДО)... Как же мой Тиночко без моих фотографий в Дойчланде... эхх...

Зная твою любовь к фаст-фуду, экспресс-маникюру-для-типамужиков, книгам из серии «прочитай и выброси» и прочим радостным, но недолговечным прелестям этой жизни, позволю себе предостеречь тебя: опасайся одноразовых девушек. Ты знаешь, о ком я?
По крайней мере, их всегда можно опознать по двум более-менее одинаковым для этой категории дам признакам: у них силиконовые губы и пластмассовая душа. И то, и другое симпатично только на первый взгляд.
Кроме того, использование одноразовых девушек вызывает сильное привыкание.
Во всем остальном одноразовые девушки невероятно удобны и привлекательны.

В этом определенно что-то есть – жить одной и никому не мешать (может, слишком громко сказано, но это действительно так – мало того, что родители живут на другом этаже, так и видела я их в последний раз неделю назад).
В этом определенно что-то есть – жить одной в большом доме.
Ты – бравый немецкий мужчина с высокими скулами, мощным подбородком и какими-то по-детски добрыми глазами. С серьезной профессией и не менее серьезным взглядом на эту, по сути, совсем несерьезную жизнь. Я – амбициозная студентка, со взглядом на мир, понятным мне одной, смешными кудряшками и раной где-то за белыми полосами ребер, когда-то казавшейся смертельной.
Ты и представить себе не можешь, как это здорово, жить совсем одной и абсолютно никому не мешать. Просыпаться по утрам и в одних тапочках топать в душ, варить кофе со специями предназначенный только для того, чтобы прийти в себя (да, действительно, ты ведь еще совсем не знаешь, что я терпеть не могу кофе, и нагло изменяю с ним любимому зеленому чаю только в тех случаях, когда по утрам не могу открыть глаза до тех пор, пока не выпью чашку-другую черного, бьющего в нос ароматом, горького…)… Неторопливо собираться в универ, перебирая весь парфюм, который стоит на полочке в ванной, включать самые идиотские песни так громко, как хочется, пить теплый папин коньяк по утрам (в самых редчайших случаях, но бывает), уходить рано, возвращаться поздно, пить горячее молоко с медом, чтобы скорее уснуть, бродить в полудреме по комнатам, не включая свет, найти наощупь книжку Вишневского или Мураками, Хемингуэя или Ремарка, Фицджеральда или Драйзера, а может даже Гёте или Шиллера в оригинале (очень подходит для того, чтобы гордо сопя носом, подумать о себе – «вот она я какая, эстетка, черт побери!», и тут же рассмеяться над этой глупостью), и, забравшись с ногами в кресло, читать, дожидаясь того состояния, пока моего медленно умирающего «Энерджайзера» в голове и ногах хватит только на то, чтобы галопом доскакать до кровати и тотчас заснуть.
В этом определенно что-то есть. Что-то, что ты, бравый немецкий мужчина, однозначно никогда не поймешь. Уют одиночества, забвение тишины, одержимость спокойствием…
А может, все скоро будет не так. Может, скоро все изменится, и я уже никогда не буду заваривать по утрам кофе, потому что мой день будет строго нормирован, в душ ходить только предварительно капитально одевшись-экипировавшись, чтобы, зайдя, снова раздеваться, дабы не смущать и не шокировать правильного немецкого мужчину фривольным разгуливанием по дому в недолжном виде, может, скоро я и забуду совсем, что когда-то находила удовольствие в прочтении новой захватывающей книги, а все книги, что останутся от той, прошлой жизни, добровольно отнесу в чуланчик, ничуть не давая своим видом понять, что мне это каким-либо образом не нравится. А свои любимые дурацкие песни я буду слушать в наушниках, чтобы никак не помешать твоему спокойствию (действительно, а вдруг, они не понравятся тебе?). Горячее молоко с медом мы заменим на пафосный семейный ужин, во время которого не разговаривают, не чавкают, и ни в коем случае и не при каких обстоятельствах не просят добавки. Чтение в полутемной комнате мы заменим немецким сексом при свете (спорим, я буду посимпатичнее всех актрис в немецком порно вместе взятых?!), а быстро засыпать я больше не смогу никогда – я не могу заснуть, когда в постели кто-то курит. Мне страшно.

В этом определенно что-то есть – жить одной в большом доме.
Я думаю, я смогу полюбить жить в нем с кем-то еще. Хотя бы за высокие скулы, мощный подбородок и по-детски добрые глаза. Твои.


P.S.: Совсемсумасошлаподруга…. :)

Замерзшие улицы и ледяной ветер.
Кофе с имбирем.
Полосатые шарфы вокруг мужской шеи.
То, что напоминает о тебе каждый раз.
Больше, чем аромат твоего любимого Kenzo, пойманный мной совсем недавно случайно утром в метро, когда я, шевеля ноздрями как настоящая собака-ищейка оглядывалась, чтобы разыскать тебя в толпе, и как настоящая дура, закусывала губу до крови, убедившись, что тебя нет рядом.
Улица. Я пряталась от нее в темных подъездах, дорогих машинах, в тепле чужих рук и неродных мне глазах, но каждый раз, выходя из дома, я снова начинала счет своим шагам, как мы делали это когда-то вместе – ты помнишь?
Шестьдесят три, четыре, пять, шесть…. девять, семьдесят. На сто одиннадцатом шаге от моего дома растет тополь, который засыпал снегом мои ресницы, когда ты целовал меня в первый раз. На сто тридцатом стоит кофейня, где мы вечерами пропитывали свои зимние свитера ароматом имбирного кофе. В подвале моего дома (ровно тридцать ступенек вниз) все еще живет смешная лопоухая собака, которую ты кормил, когда она шаталась от голода, грецкими орехами, которые ты носил в кармане для меня одной. Она лучше всех знает, что с нами стало. Каждое утро, когда я выхожу из подъезда, она подходит ко мне и тихонько садится у ног. А я всегда сажусь на корточки и трогаю ее за ушки. И мы две минуты молчим друг для друга. И прощаемся до следующего дня.
В моей квартире все измерено твоими шагами. Шаг от входной двери – вешалка, на которой висело твое черное пальто. Три шага от окна вглубь комнаты – точка, в которой я замирала, прислушиваясь к прикосновениям твоих губ к каждому моему позвонку. Три шага из окна – точка, которая казалась мне единственным выходом, когда твои шаги стихли за дверью.
Рамка с нашей фотографией будет всегда стоять на полке над моим столом, потому что кроме этой фотографии у меня ничего от тебя не осталось.
Я, знаешь, уже давно не плачу. Так, как раньше, - растерянно и чуть-чуть по-детски, забравшись в кресло и всхлипывая каждый раз, когда ты прикасался ко мне рукой, чтобы успокоить. Мне хотелось бы, наверное, так же смотреть тебе в глаза и лить слезы по каждому пустяку. Чтобы ты еще раз называл меня так, как называл раньше. Только ради этого.
Я все так же улыбаюсь, когда трогаю морозные узоры на стеклах зимним солнечным утром. Я ведь помню ту сказку, которую ты рассказывал мне на ночь, чтобы мне снились зимние прохладные сны, когда я болела гриппом и температура ползла выше отметки сорок градусов. Ты знал, я давно засыпаю, но продолжал рассказывать. Ты помнишь? Сказку о морозных узорах на стеклах…
И я до сих пор сплю. Чтобы слышать все твои сказки. Знаешь? Знаешь….

а я-то, а я - читаю книгу на чешском, вот!! И это - при всем при том, что учу я его месяц и пять дней, ага ))
серьезную такую книгу.
с тооолстым таким словарем.
но мне нравится. и все очень даже понимается :)

Он был автобусно-трамвайным маньяком. В период обострения маниакально-ярый интерес просыпался в нем также к троллейбусам, поездам и электричкам. Хорошо бы, если бы он маньячил себе где-нибудь дома, томно перелистывая журналы типа «Паровоз и я», «Общество любителей автобусов», или «Юный трамваевед», тщательно подчеркивая особо важные места в тексте острым карандашиком, и вырезая наиболее понравившиеся картинки, чтобы потом прилепить их на стену. Не знаю, конечно, изменился бы наш мир от этого или нет, но я была бы на порядок счастливее в те далекие годы. Но так как вышеперечисленных журналов в природе не имеется, в том числе и журнала «Общество любителей автобусов», то ему приходилось искать интересующую его информацию в окружающем его пространстве самому.
Зимы в Сибири холодные. Но автобусно-трамвайные маньяки – люди исключительно горячие, так как температура ниже минус тридцати никак не мешала им бегать по главной площади города с карандашом и блокнотиком, примерзающим к ледяным пальцам, и записывать номера автобусов, проносящихся мимо него. «Мы с другом моим, - объяснял он,- решили создать самую полную компьютерную базу номеров всех существующих в городе автобусных маршрутов». Попытки задать глупый вопрос: «А зачем?» были заведомо обречены на неудачу. Просто вы не видели этих светящихся глаз, не слышали его взволнованной речи, поэтому не можете понять, почему я так и не осмелилась спросить у него тогда, какова цель этого подвига… Весь его вид говорил о том, что предо мной стоит человек с четким знанием своего дела. И я не посмела. Да. Я не посмела.

Сломя голову, он несся по обледеневшему перрону с криком: «Оооо, «фантомас» едет!!». А я… А я была его подругой. И что, спрашивается, мне оставалось делать, как не бежать рядом с ним? И я бежала.
Подруга, на самом деле,- это не так важно, особенно когда едет «фантомас». Было бы вдвойне здорово, если бы она не создавала дополнительных неприятностей, вереща, что боится переломать шпильки на скользком льду, что замерзла, и что «фантомасы» ее почему-то не интересуют.
Метров сто я пыталась бежать рядом. Потом устала. Это, вообще говоря, довольно проблематично – куда-то бежать, когда под ногами каток, а на ногах десятисантиметровые шпильки. Поэтому я поступила так, как на моем месте поступила бы любая девушка из породы «Ренатка Литвинова». Я сделала унылое лицо, села на корточки, опустила голову, и прошептала: «Всё. Беги сам. Я больше не могу». И замолчала. Он растерянно смотрел то на меня, то на приближающегося «фантомаса», потом снова на меня и опять на «фантомаса», продолжались эти душевные метания секунд десять, после чего он решительно схватил мою руку, и покатил меня, сидящую на корточках, дальше по перрону. «Фантомасом» оказалась штука, которая чистит пути. Простите-извините – не знаю до сих пор, как она правильно называется. Ради того, чтобы ее сфотографировать мы совершали круиз по ледяному перрону в тридцатиградусный мороз. С ветром. Да, с ветром.

Конечно, как вы догадались, я рассказываю вам самые леденящие душу ужасы из нашей недолгой общей биографии. Романтика в подсчетах автобусов и фотографировании поездов, несомненно, была… но мне хотелось другого. Не любви даже…Внимания к себе, что ли. И я его получала.
«Сегодня, - объявил он, - мы идем в мою самую любимую кофейню!». Я радовалась как ребенок. Он держал меня за руку, я рассказывала ему всякие глупости… счастье, в общем. Такое, как вы его себе представляете. В кофейне я смотрела только на него, изучала лучистые морщинки в уголках глаз, - знаете, - те, что бывают только у самых улыбчивых в мире людей, мысленно проводила кончиком пальца по горбинке на носу, задумчиво мешала маленькой ложечкой горячий шоколад и отчаянно строила ему глазки. И говорила, говорила, он отвечал, отвечал….витал где-то в облаках…переспрашивал… казался рассеянным… А я уткнулась носом в его плечо и вдыхала любимый Kenzo. Я уже заметила, взглядом он впивается в пролетающие за окном электрички, что то, что я рассказываю ему, он слышит только краем уха, свободным от прослушивания стука колес проходящих мимо поездов… Это была его любимая кофейня. Напротив окна находился мост, по которому ездили поезда. Под мостом проходила дорога. С автобусами, да. Самых разнообразных маршрутов. А я уткнулась носом в его плечо и вдыхала любимый Kenzo. И уже молчала. Вот это, наверное, и была моя самая настоящая любовь.

Глупо, наверное, но я до сих пор скучаю.

а это - мои "скаааазачььные заааайкее", про которых я столько писала :) вот они какие страшненькие, но любименькие.

Ты, кажется, через свои очки в тонкой интеллигентной оправе совсем не видишь, что со мной. И не заметил даже, что плечи мои совсем хрупкие для такой тяжелой ноши, как твоя придуманная любовь, и пальцы - длинные с тонким карамельным ароматом – не за тем, чтобы вытирать слезы с твоих щек, а голос, низкий, с приятной хрипотцой от вечной простуды, - не для того, чтобы служить тебе круглосуточным психоаналитиком… И даже уши, совсем уж среднестатистические, - не предназначены для выслушивания твоих ночных истерик в телефонной трубке.
Я не знаю, что ты увидел во взгляде моем тогда, в глазах моих,….может….нет, не знаю. И что заставило побежать тебя за мной, уверенно шагающей по своей жизни, обогнать, броситься в ноги, в мои стертые в кровь загорелые ноги в стоптанных балетках, и шептать, горячо и торопливо шептать, перебивая самого себя, что никто, нет, никто и никогда не будет любить меня так же сильно, как ты…Я улыбнулась и промолчала. И ты остался рядом.
Ты чувствовал мои настроения, угадывал желания, думал на шаг дальше и рассуждал, как тебе казалось, на пятьдесят лет мудрее. Я улыбалась, водила тебя по местам своего детства, держала тебя за руку, и открывала тайны.
Ты показывал меня своим друзьям как диковину, хвастался мной, удивлялся мне, строил планы на будущее. Ты думал, что все, вот она, попалась на крючок. И никуда теперь. Я уходила в себя, писала стихи, и вырывала твой крючок с мясом из кожи. Плакала. Было больно. Каждый день он впивался все глубже, и вырывать было все больнее. Чем мягче я была по отношению к тебе, тем глубже я ощущала крючок внутри. И только тогда, когда в моем голосе вдруг появились холодные с металлическим привкусом нотки, ощутилось вдруг, что всё…отпускает… И стало легче дышать, когда на твое истеричное, со всхлипами и рыданиями в трубке: «Спокойной ночи, я люблю тебя - не могу без тебя – прямо сейчас каааак возьму и брошусь с тридцатого этажа, и тут же умру!!», отвечаешь просто: «Хорошо. Пока.». Кладешь трубку, и тут же, без угрызений совести засыпаешь.
И улыбаешься во сне. Потому что снится тот, кто знает, что со мной. И что плечи мои совсем хрупкие для такой тяжелой ноши, как твоя придуманная любовь, и пальцы - длинные с тонким карамельным ароматом – не за тем, чтобы вытирать слезы с твоих щек…
Прости.

хммм....чувствую, что завтра как напишу-напишуууу....
первый раз за 9 недель)

Продолжаю свое повествование о летнем лагере и детях ))

«Оксана Аллегровнааа….», - протянул тонкий детский голосок. Сонный Мишка жалобно смотрел из темноты на меня большими печальными глазами. Печальные глаза – это чрезвычайно трогательная штука. Я присела на край кровати и, не взирая на то, что все дети должны крепко спать по команде «отбой», участливо поинтересовалась: «Ну, что там у тебя?». Мишка замялся, отвернулся к стенке, и шепотом сказал: «Любовь у меня, знаете ли!». После моих расспросов Мишка признался, что страшно-престрашно любит девочку из нашего отряда. Девочка имеет высокий рост, соблазнительные измазанные зеленкой ноги, и потрясающей красоты имя – Настя.

Любовь, знаете ли, штука серьезная. Особенно когда признаются, что любят страшно-престрашно. Поскольку вожатые не должны оставлять без внимания ни одну из детских проблем, а помогать детям в их решении, я, немного поразмыслив и поинтересовавшись, взаимно ли окрыляющее Мишку чувство, выдала: «Давай устроим вам свадьбу!».
Мишка приподнялся в кровати и картинно выгнул бровь дугой. «Это как?». Я, конечно, оставляю возможность того, что в своем шестилетнем возрасте Мишка мог и не знать, что такое свадьба вообще, но предполагаю, что он все-таки знал. И интересовало его как раз-таки содержание сего мероприятия. Поэтому я пустилась в рассказы о том, с чего все начинается, уже представляя себе эту феерической красоты и вселенского масштаба свадьбу, с обручальными кольцами, сплетенными из бисера, с тройкой белогривых коней в лице мальчишек старшего отряда, букет невесты из собранных на территории лагеря одуванчиков, и музыку из «Человека-паука» вместо марша Мендельсона.
Как только я начала рассказывать о том, что потенциальный жених должен делать потенциальной невесте предложение выйти за него замуж, Мишка замотал головой и наотрез отказался. Я понимаю, что это морально страшно тяжело, когда невеста старше тебя на пять лет. Особенно когда тебе шесть, а ей одиннадцать. Я заставляю Мишку дослушать, и рассказываю о том, что на свадьбе собирается множество гостей, которые дарят подарки, что на свадьбе поедают всяческие вкусности… Мишка прервал меня на полуслове, и серьезно спросил: «Оксана Аллегровна, а деньги-то нам подарят?». Я, само собой, не заметив меркантильных интересов воспитанника, и сделав акцент на его душевно-любовных порывах, ответила: «Подарят. Но немного. Главное же не это! А сколько тебе надо-то для счастья?». Мишка задумался секунды на три, а потом, нахмурив брови, сказал: «Одиннадцать». В это время один полуспящих мальчишек, которые волей-неволей были свидетелями нашего весьма занимательного диалога, не удержался и дал о себе знать: «Одиннадцать чего?!». Мишка буркнул: «Рублей, дурак! Не подслушивай!!».
В ходе последующего диалога выяснилось, что одиннадцать рублей стоит Мишкино любимое мороженое. За которое он все-все готов сделать. Даже жениться. На том и договорились.
Через час, когда я уже засыпала, кто-то едва слышно поскребся в дверь вожатской. Мишка заглянул, и протараторил: «Я щас быстренько спрошу, и уйду, ага?». Ага. Вопрос был о том, что делать-то с ней, с женой, после бракосочетания, и зачем она нужна. Я немного растерялась, поскольку в свои пожилые годы, к стыду своему, ни разу не задумывалась, что же обычно делают с женой, зачем она вообще в природе? Вот свадьба – это да. Это интересно. А жена – это так. Можно бы и без жены свадьбу. Так вот. Ответ мой был достаточно пространен, но Мишка явно уловил, что после свадьбы ему придется всяко-разно за ней ухаживать, и стульчик поближе пододвигать, и игрушками делиться, и мороженым любимым. За одиннадцать рублей. Он тяжело вздохнул, и спросил: «А долго?». До конца смены оставалось 5 дней. «Недолго». Мишка облегченно вздохнул, ответил: «Ну, тогда ладно. Тогда женюсь». И пошел спать.
А мне еще долго не спалось… Я думала об обручальных кольцах, сплетенных из бисера, о тройке белогривых коней в лице мальчишек старшего отряда, о букете невесты из одуванчиков, и о музыке из «Человека-паука» вместо марша Мендельсона. И о том, что жена, в принципе, вовсе не нужна.

Продолжу, пожалуй, эпопею о лагере и вожатской жизни, которую делают ярче и веселее славные существа – дети.
Вы помните, когда вы в последний раз измеряли свой рост? А вес? За неимением измерительных приборов и особого любопытства, я делала это, наверное, года три назад. Так как не расту и не толстею. Как замороженная курица. Дети же, напротив, еще как растут, поэтому в лагере их взвешивают и измеряют дважды: сразу после прибытия в лагерь, во время первого медосмотра, и еще через некоторое время, дней эдак через 12-13.
И, знаете ли, за это время они успевают вырасти. Но обо всем по порядку.

В этот самый день, когда моих мелких воспитанников должны были крутить-вертеть доктора и медсестры, измерять их линейками и сантиметровыми лентами, мы были ооочень заняты. Так мы были заняты всяческими подготовками, репетициями, походами на пляж и еще куда-то, что просто никак не могли выкроить время, чтобы посетить медицинский кабинет. Докторов это не особо волновало, поэтому половину детей у меня забрали, когда мы готовились к вечерней программе, а за остальными грозились прийти во время сончаса.

Сончас в тот день выдался великолепный. В детях проснулась какая-то доселе невиданная энергия, и они принялись скакать по своим комнатам, орать песни, как только я вышла за порог. Пришлось возвращаться, занимать на свободной кровати горизонтальное положение, и категорически заявлять, что спать я буду в их комнате, и «пусть только кто-нибудь посмеет меня разбудить». Дети как-то сразу успокоились, горестно вздохнули, но поняли, что это не поможет, и им в любом случае придется спать. Или делать вид, не столь важно. Минуты за три до сончаса половину детей забрали на обещанный медосмотр, и отпускали их по одному, по мере прохождения всех мероприятий, с ним связанных.
Так вот, лежу я на кровати калачиком, вся такая притихшая и практически засыпающая, гляжу одним глазиком на детей, которые старательно пытаются меня не тревожить и делают вид, что спят, как вдруг в комнату залетает мальчик с медосмотра, который, видимо задумал свой трюк еще во время спринта по коридору, поэтому выдает его прямо с порога: он лихо спускает трусы и кричит: «Врачи сказали, что у меня даже писька на сантиметр выросла!!». Меня он, к сожалению, не увидел. Зато он услышал звук падающего с кровати тела, сопровождающийся истеричным хохотом :)
Быстренько одел трусы, и побежал к своей кровати. В общем, трюк я заценила. Дети, соответственно, тоже.

Мы ждали каникул, как будто их не было как минимум четыреста лет. Мы ходили по длинным серым коридорам родного университета, картинно прислоняясь к стеночке, чтобы издалека казалось: вот, мол, какие студенты измученные, тощенькие и бледные, уже и ходить ровно не могут. Мы лежали на пляже, прикрыв голову учебниками философии, зубря которую больше пяти часов, входишь в состояние измененного сознания. Мы ездили в автобусах и маршрутках и, готовясь к экзамену по фонетике, отчаянно артикулировали немецкие звуки, вызывая неподдельный ужас на лицах пассажиров. Мы жаловались друг другу на головную боль от непрерывной учебы и рассказывали сладкие истории о девочках и мальчиках из других институтов, которые сдали сессию еще в начале июня. Начался июль. Проезжая по мосту мимо городского пляжа мы прижимались лбами к стеклу и смотрели на сотни лежащих на песке тел с невероятной тоской в глазах.
В тот день, когда мы сдали последний экзамен, нам хотелось пускать фейерверки и танцевать шаманские танцы на территории учебного корпуса. Меня радовало не столько окончание сессии и ощущение свободы, сколько осознание того, что завтра я ееееду!! Завтра я еду в лагерь. К детям.
Пожалуй, каждому будущему педагогу дети кажутся эдакими симпатичными и невероятно милыми созданиями, с которыми офигительно интересно и приятно работать.
Не буду скрывать, интересно было действительно офигительно.
Из лагеря я привезла полную голову историй, искусанные комарами и прочими животными ноги, и феерическое желание лечь «где-нибудь…прямо вот здесь», свернуться калачиком, и уснуть.
Итак, ( как это было…. )

ммм.... доучиться играть на гитаре, не взирая на остро-мозольно-пальцевую боль,
подготовиться к педагогике, несмотря на полное отсутствие рекомендованной литературы в более-менее близлежащих и доступных библиотеках и магазинах,
познакомиться с родителями любимого человека,
прочитать какой-то длиннющий текст Платона к философии,....
как достали меня эти подвиги :)
хочу лето, хочу работать с утра до вечера и ночью в том числе,
и хочу, чтобы снега не было уже. уже достал снег. надоел он. вот.

ой, как же мне страшно знакомиться с его родителями....кто бы знал....